Выжившим [litres] - Евгения Мелемина

камни. – Если тебя травят, значит, есть причина. Может, ты не особо часто посещаешь стоматолога, и у тебя воняет изо рта. Может, ты подвел команду на детской эстафете. Может, вывернул наизнанку тайны девчонок, описанные в их розовых пушистых дневничках. Может, ты просто невыносимый дурак. Слишком плохо учишься или учишься слишком хорошо и делаешь из этого событие мирового масштаба. В любом случае, травят тебя не просто так – ты что-то сделал неправильно. Ты сам навлек на себя проблемы, которые в школе действуют по принципу снежного комочка, пущенного с горы.

Кит зло усмехнулся, сжал руку в кулак и ударил Томми в плечо. Томми вопросительно поднял глаза и увидел, что Кит смотрит на него с интересом.

– Поверил? – спросил Кит. – Собирался двинуться крышей окончательно? Подожди еще пару минут, а потом решай. На самом деле нет никакой разницы между тобой и мной. Человека или травят, или нет. Тебе меньше повезло, вот и все. Все равно не понимаешь?

Томми отрицательно покачал головой. Кит вздохнул, протянул руку и взял с подноса шоколадное печенье. Он надкусил его, пожевал и положил обратно.

Томми знал – Кит практически ничего не ест уже третий день.

– Не ищи проблему в себе, – сказал Кит. – Не надо мне рассказывать, что ты собака и гаражная тряпка. Гаражная тряпка не отправила бы в морду Морану тарелку с картошкой. Не знаю, как ты это сделал, но ты избавился от страха, и начал с той самой картошки.

– Фигня все это, – тоскливо сказал Томми, – мне конец. Никто не заставит меня вернуться в школу в следующем году.

За окнами шумел май. Настоящий, громкий, в язвах солнечных пятен и со сладковато-трупным запахом молодой клейкой листвы.

* * *

Пьеса Минди относилась к тому роду школьных произведений, за счет которых родители могут удостовериться в интеллектуальном развитии своих детей.

Для этого не нужна была историческая достоверность, хватало и антуража. Не требовалось и актерского мастерства, хватало того, что роли исполняли любимые сыновья и дочери. Не требовалось и таланта сценариста, потому что большую часть спектакля зрители все равно тайком набирали бесшумные sms и только изредка пытались вникнуть в суть происходящего на сцене.

Пьеса Минди могла бы стать шедевром среди аудитории кружка юных феминисток, но такого кружка в городе, где свято чтились семейные ценности и традиции, не было и быть не могло.

Суть происходящего сводилась к тому, что император Август, жестокий и властный римский император, в доме своей жены, мудрой и сильной Ливии, оказывался жалким брюзгой, неуверенным в себе визгливым неврастеником. Он ревновал, ломался, плакал, страдал, и если бы не неустанный контроль Ливии, провалил бы Рим в долговую яму и отдал его на растерзания варварам.

Именно Ливия, по замыслу Минди, была ключевой фигурой истории того времени, и именно она привела Рим к вершине процветания.

Масштабность задумки была сильно сокращена маленькой сценой и тусклыми декорациями, и сквозь идею незаметно проросла сорная трава обмелевшего больного быта четы, попавшей в клещи своего неудачного брака.

Скудный умом, но амбициозный муж и его пассия, взявшая бразды правления в свои тяжелые руки. Именно благодаря ей в доме никогда нет генномодифицированных продуктов и благодаря ей дети идут в частную школу, потому что именно она сумела уберечь кое-какие накопления, пока он играл в крикет.

Если бы кому-то вздумалось снять с актеров костюмы и заменить их на халатики и домашние пижамы, то оказалось бы, что пьеса является одной из современных вариаций на тему Арлекина и Коломбины.

Томми, поджидая своей очереди в наспех созданное подобие гримерки, выглянул в зал и обнаружил на первых рядах живое воплощение творческого реализма Минди – миссис и мистера Эванс. Миссис Эванс, крупная, яркая блондинка, сидела прямо и зорко наблюдала за чистеньким, пугливым мистером Эвансом, скромно опустившим глаза, чтобы ненароком не зацепить взглядом чью-нибудь юбку и не нарваться на семейный скандал.

Для окружающих мистер Эванс был богом маленькой семьи, но на деле им управлял дьявол.

Томми стоял неподвижно, пока Анхела присыпала белой пудрой его волосы, лицо, руки и ноги до колен. Выше начинались белоснежные драпировки облачения статуи.

Роль статуи осталась за Томми, снова продемонстрировав ему собственную никчемность – он даже не стоит того, чтобы публично снимать его с участия в спектакле, как случилось с Китом Хогартом.

Вместо Кита за кулисами бродил Макс Айви, тощий и нелепый в своих юбках и туниках. Он озабоченно хмурил лоб и шепотом повторял слова.

Выход Томми планировался только во втором акте, вместе со сменой декораций, поэтому он улучил момент, спрятался за складками бархатной ткани, собранной в углу и украшенной искусственным плющом, и стащил с себя высоко подвернутые джинсы. Свернутые джинсы вместе с черным комочком трусов он спрятал в кадке с пластиковым лотосом, и снова вернулся наблюдать.

Ткань туники странно-невесомо болталась на бедрах и ягодицах. Ощущение, которое можно испытать, только нацепив юбку на голое тело. Томми и чувствовал себя абсолютно голым, и то и дело проверял складки одеяния руками – на месте ли.

На сцене блистала Минди. Ее белокурые волосы были завиты в мельчайшие кольца и взбиты ореолом вокруг прелестного личика. Густо подведенные глаза сверкали оттенками благородного сапфира – Томми про себя употребил именно это избитое выражение, потому что красота Минди требовала именно таких: устойчивых, ярких, глянцевых описаний.

Обнаженные плечи Минди, ее спина в узкой прорези белого платья, трогательно очерченные ключицы, – все это поспособствовало интересу мужской части зала, и кое-кто даже перебрался с задних рядов поближе.

То и дело с треском разряжались вспышки. Директор Деррик, сидевший на стульчике немного поодаль от родительского ряда, то и дело начинал снисходительно похлопывать ладонью об ладонь. Наверняка ему казалось, что такой медленный изнеженный жест делает ему честь.

Минди царствовала на сцене, двигаясь по ней с такой стремительностью, что легионер-Кирк вместо того, чтобы грубо ворваться к Ливии, вошел аккуратно и по стеночке, как робкий бухгалтер к озверевшему начальству.

Он не двигался и не играл, только произносил свои слова, и Минди в конце концов заметила, что так активно бегает вокруг легионера, что он не может даже опуститься на одно колено (позаимствованный у средневекового рыцарства красивый акт повиновения).

Ей пришлось отступить, но Кирк уже сказал все, что должен был, и на колено ему опускаться было поздно.

Получилась короткая заминка. Императрица и легионер смотрели друг на друга и размышляли: нужно теперь колено или нет?

Заминку разрешил Кирк. Он развернулся и ушел со сцены, приняв всю вину за случившееся на себя.

Первый акт